THÉODOTE D’ANCYRE, par père Augustin Sokolovski

ФЕОДОТ АНКИРСКИЙ, o. Августин Соколовски

В день летнего солнцестояния Церковь празднует память весьма многих святых. Из самых недавних святых — это Собор Ивановской митрополии, или Иваново-Вознесенской митрополии, как до революции назывался этот город. Это святые Русской Церкви, в первую очередь многочисленные новомученики и исповедники, известные и неизвестные.

Из древних святых вспомним святого Феодота Анкирского. Анкира — это современная Анкара, столица Турции. В древности это была весьма важная церковная митрополия, место проведения соборов. И очень прискорбно, даже трагично, что в наши дни в Анкаре нет ни одного православного храма, а богослужение совершается по гостеприимству у католиков, то есть формально, как бы в не положенном месте.  Почему эта подробность знаменательна, расскажет святой Феодот и его житие.

Святой жил во времена, когда ещё свирепствовали гонения со стороны язычников. Это был, скорее всего, II век. Феодот именуется Феодотом Анкирским или Феодотом Корчемником. Корчемник, то есть человек, который заведует корчмой. Он был владельцем питейного заведения и при этом тайно погребал убитых язычниками христиан.

В городе был священник по имени Полихроний. Мы не знаем, настоящее это имя или какое-то прозвище, которое дали ему агиографы. Ибо Полихроний означает человека, насыщенного жизнью, долго живущего. Здесь, возможно, есть очень тонкая ирония агиографов, которую читатели жития за многие века не всегда замечали. Человек, который полагал о себе, что будет долго жить, благополучно жить, в том числе за счёт других.

Священник, когда наступило очередное гонение и язычники задались вопросом, кто же хоронит убитых христиан, донёс на Феодота.

Мы не знаем мотивов этого доноса. Но можно предположить, что в дело вмешалась самая обычная человеческая зависть. Когда храмы города были в притеснении, когда церковная жизнь была затруднена, литургия, как говорит житие, служилась в доме Феодота. То есть, по сути, в корчме, потому что хозяин заведения как правило там же и жил.

Вполне возможно, что священнику было тяжело видеть, что люди собираются не у него, а у человека, который, с его точки зрения, мог казаться недостойным такого положения.  Быть может, Полихроний, который намеревался жить долго, лишился дохода от посещения людей. Очень часто именно так и действует зависть.

Есть замечательная песня группы Rammstein, которая так и называется — «Зависть» («Eifersucht»). Там эта страсть показана предельно жёстко. Смысл её примерно таков: если тебе нравятся мои глаза — вырви их, если тебе нравится мой ум — поглоти его, если моя душа чиста - испепели. Зависть не хочет приобрести то добро, которое есть у другого. Зависть хочет, чтобы у другого этого добра не было. Она хочет уничтожить предмет своей зависти,  а значит уничтожить себя. Ибо как писал великий философ Эммануэль Левинас, ближний - это и есть я.

В этом смысле светские исполнители иногда оказываются своеобразными секулярными пророками. Они порой гораздо точнее и беспощаднее описывают человеческие страсти, чем это принято делать в церковной среде. Мы часто стараемся что-то сгладить, подобрать более мягкие слова, используем церковные термины, эти подлинные нейтрализаторы смыслов - мытарь, блудница, и другие - страсть же выглядит страшно. Она действительно пожирает человека заживо, как об этом и поет Раммштайн.

Житие святого Феодота, его память учит нас тому, что люди отличаются. Есть люди, которых очень легко осудить. Внешне они как будто бы заведомо подлежат осуждению, и их многие осуждают. А есть люди, которые внешне безупречны, которых как будто бы не за что судить и не за что осуждать. К слову, церковные каноны предосудительно относятся к «корчмам», и клирикам они и вовсе запрещают их посещать.

Но когда человек уверяется в том, что он прав, что он уже на пороге великих достижений, что он отстоял своё дело, свою правоту, свои убеждения и успешно притеснил других, и осудить его самого вроде бы не за что, тогда в дело вмешивается Сам Бог. И наступает крах. Это тот знаменитый «третий день», когда начинает действовать Тот, Кого просто невозможно остановить.  Житие сообщает, что сам Полихроний, в то же самое гонение, вскоре отрекся от веры. Он не получил пощады от язычников и был казнен.

Внезапное созвучие памяти Феодота, совершаемой в самый долгий день года, и имени Полихрония, означающего долгие годы жизни, кажется просто ошеломляющим. Феодот переводится как «Дар Божий». Время и жизнь — как своя, так и жизнь ближнего — суть дары Бога. Об этом напоминают нам житие Феодота и его подвиг.

THEODOTUS OF ANCYRA, Dr Augustine Sokolovski

On the day of the summer solstice, the Church commemorates a great many saints. Among the most recent are the saints of the Synaxis of the Ivanovo Diocese of the Russian Church, or the Ivanovo-Voznesensk Diocese, as the city was known before the Revolution. These are saints of the Russian Church, above all the numerous New Martyrs and Confessors, both known and unknown.

Among the ancient saints, let us remember Saint Theodotus of Ancyra. Ancyra is modern-day Ankara, the capital of Turkey. In antiquity, it was a very important ecclesiastical metropolis and a place where important Church councils were held. It is deeply regrettable, even tragic, that today there is not a single Orthodox church in Ankara, and divine services are celebrated only through the hospitality of Catholics—that is, formally speaking, in a place not properly designated for Orthodox worship. Why this detail is significant will become clear through the life of Saint Theodotus.

The saint lived during a time when persecutions by pagans were still raging, most likely in the second century. He is known as Theodotus of Ancyra or Theodotus the Tavern-Keeper. A tavern-keeper is one who manages an inn or tavern. He owned a drinking establishment and at the same time secretly buried Christians who had been killed by pagans.

In the city there was a priest named Polychronius. We do not know whether this was his real name or a nickname given to him by the hagiographers, for Polychronius means “long-lived” or “one filled with life.” Perhaps there is a subtle irony here that readers of the saint’s life have not always noticed over the centuries: a man who considered himself destined to live long and prosper, even at the expense of others.

When a new wave of persecution arose and the pagans began asking who was burying the slain Christians, this priest denounced Theodotus.

We do not know the motives behind his denunciation. Yet one may suppose that ordinary human envy played a role. When the city’s churches were under oppression and ecclesiastical life was severely restricted, the Divine Liturgy, according to the Life, was celebrated in Theodotus’s house—that is, essentially in the tavern, since the owner usually lived on the premises.

It is entirely possible that the priest found it difficult to see people gathering not around him but around a man who, in his view, may have seemed unworthy of such a role. Perhaps Polychronius, who intended to live a long and prosperous life, lost the income associated with people’s visits. Very often this is how envy works.

There is a remarkable song by the band Rammstein called “Eifersucht” (“Envy”). This passion is portrayed there with extreme severity. Its meaning is roughly this: if you like my eyes, tear them out; if you admire my mind, consume it; if my soul is pure, burn it to ashes. Envy does not want to acquire the good possessed by another. Envy wants the other person not to have that good at all. It seeks to destroy the object of its envy—and therefore to destroy itself. For, as the great philosopher Emmanuel Levinas wrote, the neighbor is, in a sense, myself.

In this respect, secular artists sometimes become a kind of secular prophet. They can describe human passions more accurately and mercilessly than is often customary in church circles. We frequently try to soften things, to choose gentler words, or employ ecclesiastical terms—those genuine neutralizers of meaning,. Yet passion itself appears terrifying. It truly devours a person alive, as Rammstein sings.

The Life of Saint Theodotus and his commemoration teach us that people are different. There are those whom it is very easy to condemn. Outwardly they seem almost destined for condemnation, and many do condemn them. Then there are those who appear outwardly impeccable, against whom there seems to be no charge and no reason for reproach. Incidentally, church canons view taverns unfavorably, and clerics are even forbidden to visit them.

But when a person becomes convinced that he is right, that he stands on the threshold of great achievements, that he has defended his cause, his convictions, and his righteousness, and has successfully oppressed others—and when there seems to be nothing for which he himself might be judged—then God Himself intervenes. And collapse follows. It is that famous “third day” when the One whom no one can stop begins to act.

The Life relates that Polychronius himself, during that same persecution, soon renounced the faith. He received no mercy from the pagans and was executed.

The unexpected resonance between the commemoration of Theodotus, celebrated on the longest day of the year, and the name Polychronios, meaning “many years of life,” seems simply astonishing. Theodotus translates as “Gift of God.” Time and life—both our own life and the life of our neighbor—are gifts from God. This is what the Life of Saint Theodotus and his martyrdom remind us of.

THÉODOTE D’ANCYRE, Dr Augustin Sokolovski

Le jour du solstice d’été, l’Église célèbre la mémoire d’un très grand nombre de saints. Parmi les plus récents figure la Synaxe des saints de la métropole d’Ivanovo, ou métropole d’Ivanovo-Voznessensk, comme cette ville était appelée avant la Révolution bolchevique. Il s’agit de saints de l’Église russe, avant tout des nombreux nouveaux martyrs et confesseurs, connus et inconnus.

Parmi les saints de l’Antiquité, souvenons-nous de saint Théodote d’Ancyre. Ancyre est l’actuelle Ankara, capitale de la Turquie. Dans l’Antiquité, c’était une métropole ecclésiastique de première importance, un lieu où se tenaient des conciles. Il est profondément regrettable, voire tragique, qu’aujourd’hui Ankara ne possède plus aucune église orthodoxe et que les offices y soient célébrés grâce à l’hospitalité des catholiques, c’est-à-dire, formellement, dans un lieu qui n’est pas le sien. Pourquoi ce détail est-il significatif ? Saint Théodote et sa Vie vont nous l’expliquer.

Le saint vécut à une époque où les persécutions païennes faisaient encore rage, probablement au IIᵉ siècle. Il est connu sous le nom de Théodote d’Ancyre ou Théodote l’Aubergiste. Une « auberge » désigne ici une taverne ou un débit de boissons. Théodote en était le propriétaire et, dans le même temps, il ensevelissait secrètement les chrétiens mis à mort par les païens.

Dans cette ville vivait un prêtre nommé Polychronios. Nous ignorons s’il s’agit de son véritable nom ou d’un surnom donné par les hagiographes. En effet, « Polychronios » signifie « celui qui vit longtemps », « celui qui est riche de vie ». Il y a peut-être ici une subtile ironie des auteurs de sa Vie, souvent passée inaperçue au fil des siècles. Cet homme se considérait comme destiné à vivre longtemps et prospèrement, y compris aux dépens des autres.

Lorsqu’une nouvelle persécution éclata et que les païens cherchèrent à savoir qui enterrait les chrétiens exécutés, ce prêtre dénonça Théodote.

Nous ignorons les motifs exacts de cette dénonciation. Mais il est permis de supposer que la plus ordinaire des passions humaines y joua un rôle : l’envie. Alors que les églises de la ville subissaient l’oppression et que la vie ecclésiale était gravement entravée, la Divine Liturgie, nous dit la Vie, était célébrée dans la maison de Théodote, c’est-à-dire, en réalité, dans son auberge, puisque le propriétaire y habitait généralement lui-même.

Il est tout à fait possible que le prêtre supportât difficilement de voir les fidèles se rassembler non autour de lui, mais autour d’un homme qui, à ses yeux, pouvait sembler indigne d’un tel rôle. Peut-être Polychronios, qui comptait vivre longtemps et confortablement, avait-il perdu les revenus liés aux visites des fidèles. C’est très souvent ainsi que l’envie agit.

Il existe une remarquable chanson du groupe Rammstein intitulée Eifersucht (« Jalousie » ou « Envie »). Cette passion y est décrite avec une dureté extrême. Son sens est à peu près le suivant : si mes yeux te plaisent, arrache-les-moi ; si mon intelligence te plaît, dévore-la ; si mon âme est pure, réduis-la en cendres. L’envie ne cherche pas à acquérir le bien que possède l’autre. Elle veut que l’autre en soit privé. Elle veut détruire l’objet de son envie et, par conséquent, se détruire elle-même. Car, comme l’écrivait le grand philosophe Emmanuel Levinas, le prochain, c’est aussi moi-même.

En ce sens, certains artistes profanes deviennent parfois une sorte de prophètes séculiers. Ils décrivent souvent les passions humaines avec plus de précision et de cruauté que nous n’osons le faire dans les milieux ecclésiaux. Nous cherchons fréquemment à adoucir les choses, à employer des mots plus doux, à recourir à un vocabulaire religieux — ces véritables neutralisateurs de sens. Pourtant, la passion est effrayante. Elle dévore véritablement l’être humain vivant, comme le chante Rammstein.

La Vie de saint Théodote et sa mémoire nous enseignent que les hommes sont différents. Certains sont faciles à condamner. Extérieurement, ils semblent faits pour être jugés, et beaucoup les jugent effectivement. D’autres paraissent irréprochables ; il semble n’y avoir aucune raison de les blâmer. À noter d’ailleurs que les canons de l’Église regardent les tavernes avec méfiance et en interdisent même la fréquentation aux clercs.

Mais lorsqu’un homme se persuade qu’il a raison, qu’il est sur le point de grandes réalisations, qu’il a défendu sa cause, ses convictions et sa vérité, qu’il a réussi à faire taire ou à opprimer les autres, et qu’il n’y a apparemment rien à lui reprocher, alors Dieu Lui-même intervient. Et vient l’effondrement. C’est ce fameux « troisième jour », lorsque Celui qu’il est impossible d’arrêter commence à agir.

La surprenante harmonie entre la mémoire de Théodote, célébrée le jour le plus long de l’année, et le nom de Polychronios, qui signifie de longues années de vie, paraît tout simplement saisissante. Théodote se traduit par « Don de Dieu ». Le temps et la vie — notre propre vie comme celle du prochain — sont des dons de Dieu. C’est ce que nous rappellent la vie de saint Théodote et son témoignage de foi.